Я еду на зону

Шрифт

солдаты

Она появилась в нашей компании случайно. Мы, двадцатилетние парни, сидели в городском парке, и пили водку. Был теплый майский день. Вся страна отмечала пятьдесят лет Победы. Кругом были ветераны той, большой войны.
Она шла по парку одна, такая стройная и миниатюрная девочка. Кто-то из нас её окликнул, и она подошла, совсем без страха.
-С праздником! — сказала она.
Никто не ожидал от нее такой реакции, и все вдруг стушевались. Увидев такую реакцию, она усмехнулась, слегка улыбнувшись краешком рта. Лишь Гриша, «русифицированный» кореец, душа нашей компании, резко встал и жеманно склонился перед ней в глубоком поклоне:
-Григорий. После полуночи можно просто — Гриша.
И поцеловал её в ручку.
Мы ахнули. Гриша, конечно, был тот еще ловелас, но здесь он превзошел самого себя.
-Лена, — сказала куколка и улыбнулась.
-Вы составите нам компанию? — спросил Гриша.
-Отчего же не составить? Составлю, — она хитро прищурилась, — только я не пью водку.
-Сей момент!
Гриша быстро посмотрел на меня, будто только я из всей компании мог представлять для нее опасность, как мужчина, и, пригрозив мне кулаком, со всех ног бросился к ближайшему гастроному.
Я повел рукой, жестом указав ей на освободившееся место, и она, пригладив сзади плащ, села рядом со мной.
-Отмечаете? — спросила она.
-Положено, — кивнул я. — У меня дед воевал, да вот и я сам не так давно был в горячей точке…
Она окинула меня изучающим взглядом.
-Мой парень сейчас служит в Чечне, в спецназе, — гордо сказала она. — Должен скоро вернуться.
Я сразу возбудился при слове «спецназ».
-В какой части?
Служивые мальчишки любят перед своими подругами красиво называть части, в которых они служат, наверное, желая, таким образом, сильно вырасти в глазах своих возлюбленных. И слово «спецназ» сразу дает кучу очков вперед. Некоторые доходили до того, что добавляли его к таким наименованиям, от которых получалось нечто жутко-страшное и непонятное, как например «трубопроводный батальон специального назначения». Было и такое. Но тут оказался иной случай.
Она назвала хорошо знакомые мне пять цифр условного наименование бригады спецназа нашего военного округа. Когда я служил, в бригаде приходилось бывать часто, знал там многих. И поэтому понимающе кивнул.
-Пишет? — спросил я.
-Пишет, — кивнула она. — Как на вертолетах по горам летают.
-А где стоят?
-Червлёная Узловая, — сказала Лена. — Живут в железнодорожных вагонах.
Пашка, мой друг детства, который полгода назад демобилизовался из погранвойск, из Таджикистана, мял в руке граненый стакан:
-Когда он приезжает?
Лена посмотрела на него.
Паша демонстративно облизнулся, показывая своё отношение к этой милой девочке, случайно оказавшейся в компании откровенных монстров.
-Скоро, — повторила она. — А что? — в ее глазах я прочитал мелькнувший на миг страх.
-Да так, просто интересуюсь.
Паша совершенно неприкрыто осматривал её, как вещь, которая вскоре будет принадлежать ему. Она это почувствовала, и непроизвольно отпрянула.
-Не боись, — улыбнулся Пашка. — Солдат ребенка не обидит.

солдаты

И я вдруг посмотрел на нее несколько в ином ракурсе, и подумал, что она, такая стройная и красивая, почему-то не вызывает у меня естественного желания. Её заостренное личико с огромными неотразимыми голубыми глазами, её изящная, манящая фигурка, её маленькие ладошки с крохотным серебряным перстнем на среднем пальце правой руки (что бы это значило — подумал я), её кудряшки, в которые так хотелось запустить свою руку… это не могло не манить, не могло оставить равнодушным никакого из противоположного пола. Но… почему нет?
И вдруг понял: всем своим существом, всем сознанием я захотел уберечь эту девочку для того парня, неведомого мне, но который, как и я когда-то, несет сейчас нелегкую спецназовскую службу, и тем более, несет её в горящей Чечне.
Паша потянул к ней свою руку — только что державшую граненый стакан — к ней, к этому милому созданию…
-Руки! — вырвалось у меня.
Пашка с удивлением посмотрел на меня.
-А я занимаюсь танцами, — сказала Лена, явно уловив повисшее между нами напряжение.
-Честно? — я улыбнулся.
Улыбнулся и Пашка.
-Правда. Вы что, не видели, как утром возле Дворца Культуры танцевали творческие коллективы? Я там тоже была…
Утром мы с Пашей ходили на коленопреклонение, которое традиционно проводилось возле городского обелиска памяти погибших в той, большой, войне. Нам было кого вспоминать и из новых войн, которые во всю уже полыхали на окраинах некогда могущественного государства. Сняв головные уборы, мы с Пашкой стояли в одном ряду с ветеранами, а они негодующе косились на наши медали и красно-желтые нашивки. Хотя, многие из этих ветеранов встречали ту войну в точно таком же возрасте, как и мы — эти.
И мы не видели, кто и как танцевал у дворца…
-А мы на площади были, — сказал Пашка.
Я только кивнул в подтверждение его слов.
В компании с нами было еще два-три человека, но они в общении с Леной участия не принимали, хотя, теоретически, могли видеть, как она танцует.
-Портвейн! — из кустов возник жизнерадостный Гриша.
В его руках была бутылка «три топора» ноль-семь. Он тут же открыл её, и обернулся в поисках чистого стакана. В 1995 году мы еще не знали разовых пластиковых стаканчиков, и потому на подобные мероприятия таскали с собой стаканы граненые, стеклянные. Я подал ему бутылку минералки, и Гриша быстро сполоснул первый попавшийся стакан.
Лена взяла портвейн и окинула нас взглядом, мол, в одиночку пить, или как? Водка в наших стаканах уравняла ситуацию. Мы чокнулись и выпили.

***

Дня три спустя, вместе с Пашей я шел куда-то по городу, и вдруг мы встретили Лену. Она была с подругой, и как-то так получилось, что мы оказались у нее дома.
-Мой Лёшка скоро приезжает, — радостно сообщила она. — Он даже фото прислал. Вот.
И она вытащила из почтового конверта небольшую цветную фотографию, на которой были изображены с десяток бойцов в голубых беретах и новенькой камуфляжной форме. Среди них был и лейтенант, как много позже я узнал, за операцию по присоединению Крыма, получивший по закрытому Указу президента звание Героя России. Но тогда это был ничем ни примечательный группник.
Мы посидели, попили чаю, поговорили ни о чем. А когда на лифте спускались вниз, Паша заявил:
-И все-таки я её подержу за кудряшки. Похоже, она и сама этого хочет…
Спорить мне не хотелось.

солдаты

Может, через неделю, я снова встретил её на улице. Она была не одна. Рядом с ней, нежно держа её под ручку, гордо шагал какой-то парень, чуть ниже меня ростом, весь в веснушках, с короткой военной прической и узнаваемым блеском прошедшей войны в нахмуренном взгляде.
Помню, когда я пришел с армии, мама мне несколько раз говорила, что когда я смотрю ей в глаза, ей становится страшно. Отпечаток пережитого навечно застывает в глазах, которые видели то, что нормальному человеку видеть не надо… и потом эти глаза как будто отдают все те кошмары, которые им довелось лицезреть.
Мы встретились взглядом.
Лена там что-то радостно щебетала, но я как будто её не слышал — я молча смотрел в глаза этому парню. А он смотрел в мои глаза. И так мы стояли несколько секунд, изучая друг друга, сравнивая глаза с теми, которые приходилось видеть каждое утро в зеркале ванной комнаты. И, наверное, мы узнали самих себя. Ведь наши глаза несли совершенно одинаковый отпечаток ужаса, горя и неотвратимой жестокости, которые не так давно довелось пережить, переварить в себе, размазать по всем уголкам своего сознания.
-Алексей, — он первым протянул руку.
-Тёзка, значит, — я пожал его ладонь.
Мы стояли и жали друг другу руки — до боли. И улыбались.
-Узнаю спецназ, — сказал я.
Лены для нас как будто не существовало. Она как будто растаяла, растворилась в суете жаркого майского дня, оставив нас друг с другом наедине.
Спустя минуту я уже знал — это друг на всю жизнь. И он это тоже понял.

солдаты

Мы сидели все в том же парке, где я впервые увидел Лену. На той же самой скамейке. Мы говорили о войне, о Гудермесе, о спецназе. А она встревала с рассказами о своих танцах, о том, что у нее скоро выпускной (а я и не знал, что она заканчивает школу).
Лёха рассказывал, как он разгребал завалы здания, которое похоронило целый отряд спецназа. А я — как мы искали зенитные орудия в горах. Лена говорила о том, что у нее выходит четверка по алгебре. Он говорил о том, как в его день рождения погиб на мине Стёпа Тучков, ушедший в горы вместо него — ведь день рождения, как-никак. Я рассказывал, как меня, контуженного, таскали по этапам медицинской эвакуации. Лена не умолкала о том, какие нынче туфли в моде, а какие нет. Он объяснял, как считал упреждение при стрельбе из ВСС по бегущей цели на триста метров. Я ведал о том, как из СВД высадил магазин по движущейся машине с четырьмя боевиками, незадолго до этого убившими с десяток мирных людей в рейсовом автобусе. Лена жаловалась на то, что ей практически нечего надеть на выпускной бал.
А еще мы с Лёхой пили водку, постепенно превращаясь в Бахуса и Диониса, сбрасывая моральные тормоза, теряя координацию и рассудок.
-Я подписал контракт, — сказал Лёха. — Когда мы прилетели в Чечню, комбат посоветовал всем так сделать. Чтобы денег заработать. И я должен скоро вернуться в часть.
Лену мы отвели домой — дабы не бесить ее родителей. А сами пошли ко мне — допивать водку. Моя мама вздохнула, увидев меня в пьяном виде (через двадцать лет я приду так же, пьяный, и она вспомнит парня (который придет со мной), которого в 1989 году увидела на сцене городского кинотеатра, когда после демонстрации фильма «Груз 300» на сцену пригласили воинов-афганцев…
-Мама, познакомься, это Алексей, — сказал я. — Он две недели назад вернулся из Чечни.
Мама, нарезая нам салат, спросила:
-Страшно там было?
-Страшно, — кивнул Лёха.
-Мой-то ничего о своей службе не рассказывает, — посетовала она.
-Я своим родителям тоже ничего не расскажу, — сказал Алексей.
А потом, допив водку, мы пошли на улицу — нет, на приключения нас не тянуло, нам нужно было пиво. И мы его нашли в ночном киоске: это было жуткое пиво того времени — «Балтика-9», которое выключало любого любителя алкоголя весьма быстро. Мы купили четыре бутылки и пошли к Лёхе. Было два часа ночи.
-Мама, познакомься, это Алексей, — сказал Лёха. — Он год назад вернулся с Кавказа.
Лёхина мама, кутаясь в домашний халат, тяжело вздохнула.
-Ну что ж, проходите.
Нарезая сыр и колбасу, она спросила меня:
-Страшно на войне?
-Страшно, — кивнул я.
-Мой-то ничего о своей службе не рассказывает…
Мамы… они такие одинаковые у всех нас. И ждали всех нас одинаково. Они не спали ночами, в бессильной злобе заливая подушку слезами — не имея возможности что-либо изменить. Каждый раз вздрагивая, когда кто-то звонит в дверь — а вдруг телеграмма. Та, которую лучше не получать…

солдаты

Помню, когда я вернулся из армии, дома была только сестра. Родители были еще на работе. Какое же жуткое это было время. Мама и папа всегда приходили с работы вместе. Тогда отец был депутатом горсовета, возглавлял одну из служб в городском узле связи, а мама была там же начальником технического отдела — всю жизнь они проработали бок-о-бок. И всегда приходили домой вместе. Я сидел за столом и пил чай. В замке провернулся ключ. Пальцы, державшие кружку, побелели. Я перестал дышать. Первой зашла мама. Она увидели меня, и на мгновение остолбенела. Я ведь никого не предупредил, что приеду. В руках у нее были сумки. И обе сумки полетели на пол, со звоном разбитой банки с подсолнечным маслом. Не в силах что-то сказать, она тихо опустилась на стул.
-Что случилось? — пробасил тогда голос отца.
Он зашел, но сразу меня не увидел. Он взял маму за руку, наверное, пытаясь понять, отчего она бросила сумку с банкой масла.
-Лёшка приехал, — выдохнула она, и тут же разревелась.
Такой реакции я не ожидал. Мы обнялись, все втроём, и тут я почувствовал, как у меня потекли слезы…
И вот, год спустя, я сидел у новоявленного друга, и слушал точно такую же историю возвращения с войны.
-Вот, — Лёха притащил из комнаты видеоплеер. — Сейчас подключим, и будем кино смотреть…
Помните, были когда-то видеомагнитофоны? А еще были видеоплейеры, которые так же показывали фильмы, но обладали они меньшим количеством функций. Да и размерами они были куда как меньше видеомагнитофонов. Чуть шире видеокассеты. Как раз по ширине рюкзака десантного РД-54.
Лёха так и сказал:
-Это мы на окраине Гудермеса задачу выполняли… захожу в дом, смотрю — видеоплейер лежит. Ничейный. Я трупы разгрёб. Как раз в РД вместился…
До утра мы смотрели американские комедии. И пили «девятку».

солдаты

Вскоре Лёха вернулся в свою часть — дослуживать контракт, а вокруг Лены неотступно стали околачиваться Гриша и Паша. Конкуренты на право обладания красавицей проявляли всевозможные чудеса ухаживания, но Лена оставалась недоступной — я с ней периодически общался, и знал, что служащего спецназовца ждёт вполне защищенная девушка.
Даже, помню, уже осенью, мы втроем, я, Гриша и Лена, забрались на крышу девятиэтажки. Сидели на крыше, и любовались красотами нашего маленького городка. И вдруг Гриша встал:
-Лена! Ради тебя я готов совершить любой подвиг!
-Спрыгни вниз, — улыбнулась она.
Он подошел к парапету, и перегнулся через него так, что даже мне вдруг стало за него страшно.
-Эй, перестань, ты мне еще как друг нужен, — крикнул я.
-Зачем мне жизнь, — спросил Гриша. — Без такой красавицы…
Лена подскочила к нему, схватила, и потянула от пропасти. Гриша поддался, но резко развернувшись, вдруг подхватил девушку на руки, и еще через пару секунд уже стоял на парапете. Под ним было 27 метров неосязаемого воздуха, с твердых асфальтом в конце пути.
-Мама! — крикнула перепуганная Лена.
Крикнула, и застыла, боясь нарушить хлипкое равновесие, которое отделяло две человеческие жизни от вечности.
-Ради тебя я готов спрыгнуть, — сообщил ей Гриша.
Я тоже застыл, мысленно уже попрощавшись с обоими. Даже успел подумать, что мне придется говорить Лёхе, когда он приедет на похороны своей подруги.
-Мамочка… — осторожно всхлипнула Лена.
-Прыгать? — уточнил Гриша.
-Не-е-ет… — проныла она.
Гриша сделал шаг назад, и опустил девушку ногами на крышу.
-Дурак!
Звонкая пощечина стала Грише наградой за такой поступок.
-Надеюсь, — Гриша посмотрел ей в глаза: — Что ты всё поняла.
-Что ты — дурак, — в запале крикнула она. — Это я сейчас точно поняла.
-А мне хочется, чтобы ты поняла другое! — жестко произнес Гриша.
-Что еще?
-Что нельзя так играть чувствами людей!
Она подошла ко мне, и, ища поддержки, кивнув в его сторону головой, спросила:
-Чего он хочет?
-Тебя, — я рассмеялся. — Но не может, ведь ты ждешь из армии парня, которого любишь.
Лена вспыхнула:
-Идите вы все… знаете куда?
-Догадаемся, — ответил Гриша.

солдаты

Как-то поздно вечером дома зазвонил телефон. Отец взял трубку, и спустя какое-то время позвал меня к телефону. На том конце провода, за завесой шипящих и щелкающих помех, я узнал голос Лёхи:
-Здорово, брат, — крикнул он сквозь треск эфира.
-Здорово!
-Слышь, брат, сходи к Ленке, узнай, что там у неё! А то, как не позвоню, так её мать говорит, что Лены нет дома. Даже тогда, когда специально прошу быть, чтобы поговорить! Прямо не знаю, что там…
В этот момент связь оборвалась. На следующий день, выскочив с работы на полчаса, я заглянул к ней. Позвонил. Она открыла дверь.
В её глазах явно читался испуг. Она куталась в халат, и стояла босая, дыша так, как будто пробежала стометровку за пять секунд. В коридоре я узнал Пашкины пакистанские горные ботинки. Ни у кого другого таких ботинок в городе не было. И быть не могло.
-Привет, — растерянно сказала она.
-Привет, — растерянно сказал я.
От нее буквально пахло сексом.
-Лёха просил… — начал было я, но вдруг понял, что никакого значения это уже не имеет.
Она протянула руку, чтобы включить свет, и неподпоясанный халат на миг оголил её грудь. Она резко прижала руку к груди.
-Я пойду, — сказал я.
Развернулся и ушел.
Внизу я сел на лавочке, и некоторое время тупо смотрел в асфальт. Я даже стал различать на нём не только трещины, но и муравьиные дорожки, по которым сновали эти неутомимые труженики. Нет, это не меня предали. В то время я еще не познал, что такое предательство. Но за друга мне было неприятно и обидно. Он в неё искренне верил. С её лицом перед своими глазами, с её фотокарточкой в нагрудном кармане, он поднимался в атаку, ходил в разведку, летал на досмотры и рисковал своей жизнью, защищай покой огромной страны. Он знал — это она в его сердце спасает его от смерти, спасает его от сумасшествия от увиденного и пережитого. А она… а она просто посылала ему письма…
Сколько я до этого, особенно находясь в армии, слышал подобных историй о подругах, которые не дождались своих парней… но вот столкнулся с этим так близко впервые. Ведь раньше это были какие-то эфемерные девицы, которые, наверное, на своих лицах сразу носили печать шалавости, и парни просто не рассмотрели эту печать сразу… а оказалось, что они совсем не такие… а именно — красивые, стройные, неотразимые…
Что-то перевернулось в глубине моей души.
Из подъезда вышел Паша. Сел рядом. Закурил.
-Да ладно, — сказал он. — Она сама этого хотела. Лёха не узнает. Если ты не скажешь. А ты ведь не скажешь, ты ведь не хочешь, чтобы твой друг переживал. Ты ведь не хочешь, чтобы их дружба треснула и разлетелась в разные стороны.
-Не скажу, — кивнул я. — Но ты, Паша, козёл.
-А что я? Она сама затащила меня в постель. Ты же знаешь: сучка не захочет — кобель не вскочет.
-Иди ты нахер, Паша, — сказал я.
-Иди ты сам нахер.
Он встал и ушёл.
Я оставался сидеть, не в силах подняться. Из подъезда вышла Лена. Всё в том же халате.
-Зайди, — сказала она. — Поговорить надо.
-О чем? — безразлично спросил я.
-Об Алексее.
Я встал, и вошел в подъезд. Она уже стояла в лифте, придерживая его ногой.
-Ко мне. Чаю попьем и поговорим.
В квартире она повернулась ко мне, и блеснула глазами:
-Ты ему всё расскажешь?
-Не знаю.
-Не надо, Лёша.
-Почему же?
-Это была слабость. С кем не бывает.
-Лена, ты не понимаешь, как человек, который на войне, ждёт и верит…
-А мне это и не надо понимать. Придёт — и я снова буду с ним. А пока его нет… как мне быть без секса?
-Сомневаюсь, — я покачал головой. — Что ты снова будешь с ним.
-Потому что ты ему все расскажешь? Да? Вы ведь друзья… всё расскажешь…
Я промолчал.
-Не надо ему говорить, — сказала она. — Лёша, я его люблю. А Пашка — это так, чтобы не болело…
-Не ври.
-Ну, пожалуйста! Ну что мне надо для тебя сделать, чтобы ты ему ничего не говорил? А? Может…
Она скинула с себя халат. В другой ситуации я, может быть, ослеп бы от той красоты, что стояла предо мной. Но не сейчас. Я повернулся и вышел.
-Ну и дурак, — донеслось мне в след. — Могли бы здорово потрахаться. Ты мне нравишься…
-Я не скажу ему про Пашу, — сказал я, переступив порог и выходя к лифту. — Будь вечером дома. Лёха обязательно позвонит.
Вечером, через все эти жуткие позывные, «Катун», «Боевик», «Докладчик», я таки дозвонился до «дежурного по «Складу», и убедил его вызвать Лёху к телефону.
-Ничего, — сказал я. — Всё нормально. Вечером позвони ей. Она будет ждать…
-Спасибо, брат.
Всю ночь я не спал. Чувствовал себя предателем.

солдаты

В декабре на севере края в склон горы врезался потерявший управление пассажирский Ту-154. Как мне позже рассказывали, найти его удалось только после задействования спутника видовой разведки, у которого оставшийся ресурс составлял всего четыре часа. Спутник свою работу выполнил и умер. Вытаскивать трупы почти восьми десятков пассажиров и членов экипажа был послан отряд спецназа, в котором был и друг мой Лёха.
Отряд, в котором все без исключения прошли Чечню, приступил к работе после того, как на максимально возможное близкое расстояние их высадили с вертолетов. Парни разбили палатки, заготовили дрова, начали искать подходы к груде металла, которая лежала на крутом склоне горы Бо-Джауса. А потом начался настоящий ад. Вместе с горсткой подоспевших спасателей, спецназовские мальчишки таскали то, что осталось от людей — всего они собрали триста килограмм останков. Чтобы было что хоронить…
А к новому году Лёха принял окончательное решение уволиться из армии. Командование бригады этому не препятствовало, и в те дни больше сотни контрактников оставили часть.
Лёха вернулся в город, где его ждала «любимая».
В марте нас, участников новых постсоветских войн, собрали в администрации города. Мы, два десятка «чеченцев», «приднестровцев», «таджиков», «абхазцев» и прочих «…ев», сидели в большом зале администрации, и откровенно не понимали, зачем нас сюда пригласили. Какой-то прилизанный юноша в красном галстуке, который торчал у него из-под пиджака, говорил нам о том, какие нас ждут перспективы в новой, послевоенной жизни. Его лилейный голосочек заставил многих усомниться о правильной половой принадлежности, о чем, практически в открытую, стали обсуждать участники боевых действий. Убедившись, что речь идёт о нём, парень густо покраснел и, не попрощавшись, вышел.
Вместо ушедшего полупарня, перед нами выступила серьезная тётка, которая сказала, что «чеченцы», нуждающиеся в жилье, получат квартиры. Тут возмутились все остальные, но ей нечего было сказать в ответ.
Через пару дней о нашем собрании написали в местных газетах, не забыв упомянуть про раздаваемые квартиры.

солдаты

Как-то поздним вечером прозвенел звонок. Звонила Лёхина мама.
-Лёшу арестовали, — сказала она.
Через час я уже был у них дома. Лёхин отец сидел хмурый, периодически повторяя что-то типа «позор, какой же это позор». Мать утирала слезы.
-Сказали, что он кого-то изнасиловал, — сообщила она.
Информации было мало, можно сказать — вообще никакой, и я пошел к Боре Реброву, с которым познакомился месяц назад, когда был направлен от телекомпании, где я тогда работал, снимать сюжет об уголовном розыске.
-За друга пришел хлопотать? — спросил Боря, играя наручниками.
-Да, — я посмотрел ему в глаза. — За друга.
-Дело темное, — сразу сказал мне Боря. — Я бы сказал — мутное. Кто-то на адрес вызвал наряд, и когда наряд прибыл, в аккурат из квартиры выскочила с криками раздетая девушка. Мол, насилуют, и все такое. Друг твой был одетый, следов борьбы на нем не было, разве что был он пьян в доску, и ничего не помнит. Но девушка, все как по заученному, говорит. Прямо подозрительно мне. Я бы её вмиг на правду расколол, но, к сожалению, она еще несовершеннолетняя. Ей семнадцать лет. Восемнадцать через месяц будет. И поэтому она либо с родителем должна быть на допросе, либо с представителем. А это, сам понимаешь, уже не допрос.
-И что же делать? — спросил я.
-Будем работать, — Боря хмыкнул. — А там посмотрим, как и что.
Боре явно было не до меня и моих проблем. В те дни в городе шел передел сфер влияния, и криминальные авторитеты чуть ли не ежедневно умирали не своими смертями. И Ребров носился, как угорелый, безрезультатно растрачивая время, силы и ресурсы (эти пять трупов будут раскрыты только через четыре года, когда один из исполнителей вступит в сделку со следствием).
-А её случайно не Лена зовут? — вдруг скользнула противная мысль.
-Лена, — кивнул Ребров и назвал ее фамилию. — Там еще свидетель есть, ее одноклассник. Он, якобы, видел, как твой друг с ней ругался, и обещал ее отыметь…
-Боря, так Лёша с этой Леной уже скоро год как встречается. Она его с армии ждала. Какое еще изнасилование?
-Ну, это понятно. Завтра он очнется, поговорим с ним. Он в дрова пьяный. Но от нее поступило заявление, а так как она несовершеннолетняя, то дело обратного хода не имеет. Никакого примирения быть не может… таков закон.
Обо всем этом я рассказал родителям Алексея.
-А я знала, что эта Ленка ни к чему хорошему Лёшку не приведет, — сказала мать.
В это время в дверь позвонили. На пороге стояла Лена со своей мамой. Хорошо, что я успел шагнуть на кухню, и подать знак, что меня нет. Они прошли в зал, где состоялся разговор. Говорила мама Лены:
-Значит так. Ваш Алёшенька, этот выродок рода человеческого, этот убийца чеченских детей, изнасиловал мою крошку, мою кровинушку. Это страшное, очень страшное преступление! Он избил Леночку, и лишил её девственности в самой извращенной форме! Вы понимаете, что он натворил?
-Да, — выдохнула мать Алексея, хватаясь за сердце.
-Значит так. Сядет он надолго, лет на семь. И знаете, что с ним там будут делать зэки? Они его самого будут насиловать там за растление несовершеннолетней! Назад он вернется моральным уродом, если вообще вернется! И знаете, это будет торжество справедливости! Таким, как он, руки которых по локоть в крови, нечего делить землю с нормальными людьми. С такими, как моя кровинушка…
-Господи… — едва слышно пролепетала Лёшкина мать, сползая на кресло.
-Значит так. Есть у вас крайне малая возможность исправить ситуацию! Вы, как я вижу, люди не богатые. Да нам много и не надо. Если хотите, чтобы Алексей не сел, и чтобы Леночка забрала из милиции свое заявление, предлагаю квартиру, которую ваш Лёша получил от администрации города, переписать на меня. Это можно сделать за один день. Завтра. И завтра вечером вы уже сможете снова увидеть своего сына. — Вымогательница с победным выражением лица стояла посреди зала, осматривая квартиру, как свою собственность.
Я вышел из кухни.
Надо было видеть лицо Лены.
Из притягательно-милой, в одно мгновение оно превратилось в убогожественно-жалостливое.
-Девственница, а ты мне ничего не хочешь сказать? — спросил я. — Например, про Пашу.
Я отчетливо увидел, как у нее задрожали руки.
-Ты кто такой, что бы так разговаривать с моей дочерью? — накинулась на меня её мать.
Я лишь взглянул на нее, и она отпрянула.
-Разжиться на его страданиях захотели? — я уже смотрел на обеих. — Вы хоть знаете, через что ему пришлось пройти?
Они обе молчали. Лена, было, дернулась на выход, но Лёхин отец загородил собой проход из комнаты.
-Квартиры вы никакой не получите, — сказал я. — Потому что это были только слова, и реально никто квартиры «чеченцам» не давал, и давать не будет!
-Ну, он же говорил… — пролепетала Лена. — Сказал, что получил документы…
-Удостоверение участника войны он получил, а не на квартиру! — чуть не крикнул я.
-Значит… — что-то попыталась сказать её мать, но осеклась.
-Значит, что вы обе, курицы безмозглые, совершили самую страшную глупость в своей жизни, — сказал я. — Вы имитировали изнасилование, которого не было. Любая экспертиза это докажет. Ты, Лена, получишь срок за заведомо ложный донос. Но самое страшное, что вы не смогли понять — даже если вы заберете заявление, то Лёшку все равно уже не отпустят. Ты несовершеннолетняя, а это не подразумевает мирное разрешение вопроса. Его все равно запустят по всем этапам следствия… Дуры, вы, дуры…
И мне вдруг так захотелось дать им обеим между глаз. Вот чтобы ногами, чтобы так, как есть в кино. Еле сдержал себя.
Они ушли. Лёшкиной маме вызвали «скорую». Лёшкин отец пожал мне руку.
-Ты — мужик. — Сказал он.

***

Как и ожидалось, следствие довело дело до суда, и по той, еще 117-й статье, Лёха получил три года за «попытку изнасилования несовершеннолетней». Отбывать наказание его отправили на зону в поселок Приморский — на самом юге Приморского края.
Мы переписывались. Я часто был в гостях у его родителей, и даже как-то помогал им выкапывать на огороде картошку, управившись со своей. Лёшкина мать жаловалась мне на свое здоровье, рассказывала, какой Лёшка был в детстве. С его отцом мы таскали мешки, полные картошки, и смеялись, если меня перекашивало от тяжести.
Пару раз его отец наливал мне самодельного вина, и я пил его, а он расспрашивал, как там, на войне. Я рассказывал ему какую-нибудь героическую ересь, а потом бежал вниз, с их пятого этажа, чтобы поблевать где-нибудь в тёмных кустах — мой организм не принимал самодельное вино.
А потом его мать предложила мне вместе с ней съездить к Лёхе на «свиданку».

солдаты

Два огромных китайских баула были наполнены «Примой», «Грузинским», «Цейлонским», конфетами, цитрамоном, анальгином, спичками, и еще всякой мелочью, которая имеет ценность для сидельца пенитенциарной системы. Две этих необъятные сумки нужно было, сменив два поезда, в целости и сохранности довезти до колонии, где уже второй год обретался друг мой Лёха.
Взяв штурмом первый поезд, и относительно без особых приключений доехав до узловой станции, мы сменили направление, и уже в относительном уюте (в плацкарте), поехали дальше. Ехать предстояло еще пять часов.
Я хотел, было вздремнуть, но ехавшие с нами женщина средних лет, и её тринадцатилетняя дочь постоянно чем-то гремели, или перебрасывались громкими фразами, не давая мне уйти в забытье. Убедившись в бесполезности своих попыток заснуть, я сел за столом, и стал смотреть на проезжающий мимо пейзаж.
-А вы куда едете? — спросила меня попутчица.
-В Приморскую, — ответил я.
-Наверное, на зону, — будто не мне, сказала она.
-Наверное, — встряла в разговор Лёшкина мама.
-У вас там кто-то сидит? — спросила женщина.
-Вам-то какое дело? — спросила сурово мама Алексея.
-Друг у меня там сидит, — ответил я.
-И что он совершил? — женщина метнула взгляд на Лёшкину маму, но та видимо решила отдать нить разговора мне, и молчала.
-Попытался изнасиловать несовершеннолетнюю, — придав голосу грозности, сказал я, внимательно следя за ее реакцией.
На ее лице не дрогнул ни один мускул.
-Ну, с кем не бывает, — пожала плечами и улыбнулась спутница.
-С ним не бывает, — сказал я. — Если бы он хотел, то изнасиловал бы. Парень войну прошел, и останавливаться на полпути не привык.
-Войну? — она встрепенулась. — Вы знаете, я психолог, и мне очень было бы интересно поговорить с человеком, который прошел войну.
-Зачем вам это? — спросил я.
-У них там сильно меняется психика… и понимаете, возникает такая инвариантность поведения…
-Она не сильно меняется, — сказал я. — Она либо ломается, либо укрепляется (тогда я еще не знал, что и через двадцать лет, сны о войне будут заставлять меня спрыгивать с постели, и искать в темноте автомат, или что потяжелее).
-Откуда вы знаете? — она внимательно посмотрела мне в глаза.
Тогда я представлял собой худосочного юношу с острыми скулами, которому не всегда давали на вид и восемнадцать. Сам удивляюсь, как меня из армии с таким видом не выгнали сразу, а пригрели на пару лет, и причём где — в элите…
Я посмотрел на неё. Видимо, как-то правильно посмотрел, так как она вначале откинулась назад, а потом тихо произнесла:
-О Боже… Чечня?
-Нет, — сказал я. — У нас есть немало других мест, не менее интересных…
-Надо же… — она вперлась в меня своим пронизывающим взглядом. — Никогда бы не подумала, что вы…
-Поверьте, там такие же люди, как и везде.
-Нет, — отрезала она. — Там — не такие!
-А какие?
-Я читала, что там… человек остро ощущает справедливость той войны, которую он ведет…
-Чушь, — усмехнулся я. — Я точно знал, что мерзость мы там творим. А ощущал всегда только голод, недосып и жуткую усталость.
-И вы не хотели победы над врагом?
-Я хотел оказаться дома на своём диване, не более.
-Вы кем служили?
-Разведчик. Снайпер.
-Наверное, интересно было?
-Очень, — усмехнулся я. — Особенно в бою.
-Вы убивали? — спросила она быстро, будто стремясь как можно скорее перепрыгнуть страшный, но нужный для нее вопрос.
-Кого? — уточнил я.
-Людей.
-Людей — нет. Врага — да.
-Интересное разделение. Но это и понятно — ваша психика ищет защиты от пережитого. Вы, наверное, знаете, что такое поствоенный синдром?
-Да, — кивнул я, и, увидев одобрение в её глазах, добавил: — Когда нажрусь, с вечера, как свинья, у меня утром та-а-а-кой жуткий поствоенный синдром бывает…
Я даже не улыбнулся, отчего она несколько секунд пыталась понять, смеюсь я над ней, или правду говорю.
Почти всё оставшееся время мы много говорили о жизни, о судьбе, о войне, о мире. Казалось, затронули все темы, чем живет человек…
-Вы интересный собеседник, — сказала она, когда поезд уже подъезжал к нашей станции.
-Вы не менее интересный, — честно признался я.
-Знаете, все же я дам вам один совет, — она посмотрела мне прямо в глаза. — У вас очень много негативных переживаний. Они сожрут вас — рано или поздно. Чтобы от них избавиться, вы должны эти переживания достать наружу, вынуть, так сказать, из глубин своей памяти…
-Как это? — не понял я.
-Например, написать об этом книгу.
-Я подумаю, — пообещал я (и через год уже написал первую свою книгу).
Мы вышли на темной безлюдной станции Приморская.

солдаты

-Слышь, эта… курить!
Передо мной встал высокий угрюмый парень, играя желваками и разминая кулаки. Расконвоированный. Из тех, кого отпускают из зоны без сопровождения на близлежащие объекты, где они зарабатывают какие-то гроши. За ним метрах в двухстах уже виднеются ворота зоны, куда с разных сторон стекаются такие же, как он, черные бушлаты…
Он перекрыл дорогу, встав вплотную ко мне, нарушив, так сказать, личное пространство.
«Первый в переносицу лбом, потом догоняющий правой в челюсть, если не ляжет, прямым в солнышко» — подумал я на автомате, но ответил приказным тоном:
-Вспышка слева!
-Чо? — он посмотрел на меня, явно не понимая, что я имел ввиду.
-По этой команде ты должен быстро лечь на землю, и закрыть голову руками, — с железом в голосе сказал я, внутренне напрягаясь на силовой исход этой стычки.
-Не, на землю — не, — парень покачал головой и шагнул в сторону, понимая, что антураж не сработал, что сигарет не будет.
-У меня коленки от страха затряслись, — призналась Лёшкина мама, шедшая за мной.
Нас обогнало еще несколько расконвоированных, и мы, наконец-то, вошли в помещение пропускного пункта. После проверки документов, проверки содержимого баулов, нас впустили в комнату для свиданий.
Комната была разделена двумя решетками, между которыми было пространство больше метра. Решетки были закрыты плексигласом, в котором было насверлено множество мелких дыр. Мы сели на скамью. Рядом с нами сидело еще несколько человек, которые тоже в этот день встречались со своими близкими.
С той стороны отворилась дверь, и в такую же комнату, с той стороны вошли четверо заключенных. В одном из них я узнал своего друга Лёху. Выглядел он очень даже не плохо. Всё на нем было с иголочки. Ботинки были начищены до блеска. В одежде чувствовался какой-то непередаваемый шик — как в армии, когда все ходят в одинаковой форме, но хочется выделиться, и выдумывают особую наглажку, подшивы и много чего ещё. Все это чувствовалось, и в его одежде. Не в пример хуже выглядели остальные. Лёха что-то шикнул на них, и они быстро расступились, пропуская его вперед. Спецназовец и на зоне оставался спецназовцем…
Мы говорили час. Вернее сказать, большую часть времени просто сидели и смотрели друг на друга. Лёшкина мама украдкой плакала, вытирая слезы перчаткой. Лёха смотрел на нее, уперев подбородок в ладони, и тоже украдкой смахивал слезу.
-Как дела?
-Нормально…
Вот и весь разговор.
А потом, когда время вышло, и когда все начали расходиться, в какой-то момент охрана открыла двери, и получилось пространство в два метра, разделявшее нас с Лёхой.
Я метнулся вперед, протягивая ему руку.
Он метнулся вперед, протягивая вперед руку.
-Стой, — крикнула охранница.
Я сделал шаг, которым меня никто не ограничивал.
Лёха протянул мне руку.
-Насквозь тебя выверну… — раздалось сбоку.
Я сделал шаг вперед.
Лёха шагнул в своей вольнице.
Мы пожали друг другу руки.
И разошлись.

***

Лёха отсидел год и девять. Государство, которое направило его убивать других людей, сказало — остановись. Он остановился. Вскоре его выпустили по амнистии.

©Суконкин Алексей


Оставить комментарий
Лучшие посты
Удивительные животные, о которых мало кто знает Удивительные животные, о которых мало кто знает Застенчивая медсестра Застенчивая медсестра Факты о «специальных учреждениях» — борделях при концлагерях Факты о «специальных учреждениях» — борделях при концлагерях Звезды на журнальных обложках и в реальной жизни Звезды на журнальных обложках и в реальной жизни Онажемать и котята… Онажемать и котята… Скандал в интернете из-за видео, где мать кормит грудью сыновей-дошкольников Скандал в интернете из-за видео, где мать кормит грудью сыновей-дошкольников Помните это скандальное фото? Вот что здесь скрывается на самом деле Помните это скандальное фото? Вот что здесь скрывается на самом деле Пенсионерка-должница довела коллектора до смоубийства Пенсионерка-должница довела коллектора до смоубийства Самые загадочные люди в истории Самые загадочные люди в истории Интересная история — «Йа блондинко» Интересная история — «Йа блондинко» Почему я должна помогать тупой бабе, которая размножаться научилась, а зарабатывать — нет? Почему я должна помогать тупой бабе, которая размножаться научилась, а зарабатывать — нет? Хабаровские живодёрки жалуются на тяжкие условия содержания в СИЗО Хабаровские живодёрки жалуются на тяжкие условия содержания в СИЗО Как я покойника у столичных ритуальщиков отобрал Как я покойника у столичных ритуальщиков отобрал Жадные вы люди, москвичи!!! Жадные вы люди, москвичи!!! Женщина продала автомобиль, чтобы купить кошку за миллион Женщина продала автомобиль, чтобы купить кошку за миллион Дача зимой или неожиданный «сюрприз» Дача зимой или неожиданный «сюрприз» Как мы жили в Союзе Как мы жили в Союзе Мишель Клаватт — блондинка, обожающая рыбную ловлю в бикини Мишель Клаватт — блондинка, обожающая рыбную ловлю в бикини Русиано захватил Россию Русиано захватил Россию Михалыч, немцы и охота Михалыч, немцы и охота Участковый, убивший собаку: «Я отбивался, а студенты кричали: «Куси!» Участковый, убивший собаку: «Я отбивался, а студенты кричали: «Куси!» Девушки и авто — вещи практически несовместимые Девушки и авто — вещи практически несовместимые В НАСА много лет скрывали «страшную» тайну Луны В НАСА много лет скрывали «страшную» тайну Луны Пока он чистил снег, его жена и дети тихо умерли в машине Пока он чистил снег, его жена и дети тихо умерли в машине Кто царапает машину? Кто царапает машину? Жизнь без выпивки и сигарет Жизнь без выпивки и сигарет Женщины в восторге от первого в мире силиконового мужчины Женщины в восторге от первого в мире силиконового мужчины Скоро вся Америка будет русской! Знаете, почему? Скоро вся Америка будет русской! Знаете, почему? Криминалист купил водку в стеклянном черепе и решил восстановить его лицо Криминалист купил водку в стеклянном черепе и решил восстановить его лицо Угарные объявления с Авито Угарные объявления с Авито
Еще посты